Нам делить нечего

Идеал народного единства, веками формировавшийся в России благодаря Православной церкви, актуален для страны и сегодня, считают в Московском патриархате.

"Общество, построенное на его основе, более эффективно, чем социумы и государства, раздираемые конфликтами и противоречиями, все более переходящими из управляемых в неуправляемые", — заявил, как сообщает «Интерфакс», замглавы Отдела внешних церковных связей Московского патриархата протоиерей Всеволод Чаплин на XII Петербургском международном экономическом форуме.

При этом, по мнению священника, православный общественный идеал, "идеал соборного народного тела", может не только стать основой российской политической и социальной системы, но и посланием России окружающему миру, "которое сможет помочь ему справиться с идейным, а в перспективе — и с экономико-социальным кризисом".

Идея единства власти и народа, а также единства народа с Православной церковью и "другими традиционными религиозными общинами" формировалась в России на протяжении столетий, и корни ее напрямую уходят в Новый Завет, отметил священник.

"Поликонфессиональность, многопартийность, разделение властей, конкуренция, управляемые конфликты — то, чем так гордится доминирующая в мире политическая система, — для православного христианина суть лишь признаки греховного разделения народа и человечества, симптомы духовного нездоровья", — сказал отец Всеволод.

Такое представление о пагубности разделений есть, по его словам, "лишь один из элементов православного взгляда на жизнь общества".

 

9 ИЮНЯ 2008, 23:28 Андрей Игнатьев, социолог:

C одной стороны, действительно серьезный вопрос (преодоление социальной розни и конфликтов), поставленный, безусловно, «серьезным человеком», которого трудно заподозрить в приверженности жанру «нарочно не придумаешь», а с другой — поневоле вспоминается наш великий национальный мыслитель Козьма Прутков, который и «русскую идею» еще когда сформулировал («желание быть испанцем», на крайний случай — обзавестись лачужкою где-нибудь в «шаговой доступности» от средиземноморских пляжей), и даже проект «О введении единомыслия в России» инициировал задолго до наших дней — известно с каким результатом.

Дело в том, что каждый, кто изучал социологию политики или хотя бы является сколько-нибудь вменяемым свидетелем «времени перемен», знает, что национальное единство, включая пресловутый «консенсус», на отсутствие которого так любил сетовать Михаил Горбачев, — явление редкое и нестойкое, оно возникает лишь в чрезвычайных ситуациях и сохраняется недолго. Так, национальное единство на какое-то время возникло в дни «Норд-Оста» и сохранялось потом неделю-две, оно существовало в 1989 году, тогда вся страна сидела днями и ночами у телевизора, смотрела трансляции Съезда народных депутатов, однако и в этом случае, как мы помним, соответствующие эффекты оказались не слишком устойчивы — к осени 1993 года никакого национального единства уже не было и в помине. Коротко говоря, устойчивое национальное единство достигается только «в патологии», т.е. на время эпидемии, интервенции, а также природной или техногенной катастрофы, «в норме» любой народ делится на несколько классов — два, как нас учил Маркс, или три («элита», «масса» и пресловутый «средний класс»), как это принято считать сегодня. У людей, образующих эти классы, разные интересы, желания, надежды и страхи, для их согласования, собственно говоря, и существуют полиция, судьи, парламент и вообще вся та малоприятная публика, которую мы обычно называем «государство». Иными словами, социальные конфликты — вовсе не «психология» и не «идеологические просчеты», как сказал бы какой-нибудь бывший комсомольский или партийный функционер, это объективная реальность (какая ни есть), упразднить которую можно только ценой действительно большого террора.

Я, конечно, уверен — ничего такого о. Всеволод не предполагает устроить, это все PR, или «беллетристика такая», как говаривал Салтыков-Щедрин. Тем не менее, на практике озвученная им стратегия преодоления социальной розни означает разрушение государства и возведение на его месте клерикальной идеократии, очень похожей на «советскую власть», какой ее многие из нас все еще хорошо помнят, только уже во имя другой «единственно правильной» идеологии. Видно, правду говорил один старый еврей, когда утверждал: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. …Нет памяти о прежнем; да и о том, что будет, не останется памяти у тех, которые будут после» (Екк. 1: 9, 11).

9 ИЮНЯ 2008, 17:07 Сергей Филатов, социолог:

Ни одно религиозное учение не имеет однозначного политического приложения. Например, на буддистской почве возможны и демократическая Япония, и тираническая Мьянма. Ислам породил и Турцию, и Саудовскую Аравию. И все же, сравнивая различные общественно-политические системы, возникшие на разной религиозной почве, легко убедиться, что разнообразие политических интерпретаций не совсем безбрежно. В одних случаях религиозная почва явно благоприятствует произрастанию политических свобод и разделению властей, в других — «единству», с его произволом и унижением человеческой личности.

Общества, возникшие на основе христианской проповеди (одни раньше и легче, другие медленнее и сложнее), приходили к демократическим порядкам. Евангельская проповедь, как будто, раскрывалась в веках демократическим устроением политической жизни. Страны и народы сбрасывали, как змея, старую кожу, доставшиеся им в наследство от дохристианских времен политические порядки и приходили к демократии. Вероучения различных конфессий (естественно, имеющие основной своей задачей не построение правильной политической системы, а спасение человека) со временем развивали имеющийся в них демократический потенциал. И сейчас для всех (по крайней мере, сколько-нибудь заметных) христианских церквей (в том числе и православных) демократия, политические свободы и права человека стали частью их идеологии, частью их представлений о по-христиански справедливом общественном порядке. Понимание того, что такое демократия и права человека, может иметь некоторые отличия, но фундаментальные различия отсутствуют.

Существует единственное исключение — Русская православная церковь. В своей официальной доктрине (Основах социальной концепции Русской православной церкви) она прямо заявляет, что с демократическим порядком она готова лишь мириться как с неизбежным злом. Отец Всеволод, со свойственной ему откровенностью, публично осуждает демократию. Может быть, действительно все христиане, кроме приверженцев РПЦ, идут путем неправедным, а одна РПЦ сохранила евангельскую Истину? Но из чего можно сделать такой вывод? Может быть, РПЦ более независима от внешних влияний, в первую очередь государства, и поэтому не утеряла Истину? Все как раз наоборот. Может быть, она может служить светильником праведности, что дает ей право говорить о том, в чем на самом деле состоит праведность? Но моральное состояние русского православного общества, с его лживостью, жестокостью и распущенностью, намного ущербнее и американского, и западноевропейского. Может быть, в РПЦ собрались сейчас лучшие в мире христианские богословы, сумевшие лучше всех прочесть Библию? Вроде бы нет таких богословов.  

Так что дерзновенные прозрения отца Всеволода звучат не очень убедительно. Если он любит тиранство, то это еще не повод приписывать эту любовь Христу.

Еще более дерзновенно звучит утверждение отца Всеволода, что тирания не только более праведна, но и более эффективна, чем демократия. Переходя от непростой сферы богословского мудрствования к более рациональной исторической компаративистике, он делает выводы, которые мало кто сможет за ним повторить. Это когда же тирания была более эффективна, чем демократия?         

источник www/ej/ru