«Православие в системе авраамических религий»

В качестве справки мне хотелось бы обозначить отличия православия от христианства и отличия монотеистических традиций, к которым принадлежит православная вера, от других традиций.

Первая дефиниция – это определение отличия монотеистических религий от других. Вот именно монотеистические религии принято называть авраамическими. Хотя эта классификация, которая, пожалуй, не устраивает представителей ни одной из конфессий. Кроме, может быть, мусульман. Мусульмане могут признать существование такой вещи, как авраамическая религия. Христиане, конечно, такого самого названия не принимают. Иудеи тоже могут, но христиане точно не принимают.

Как можно описать структурно или формально отличие монотеизма? Разные религии, в том числе и не монотеистические, признают единобожие. Поэтому наличие Единого бога не является отличительной чертой монотеизма. А вот наличие Единственного Бога является. То есть первая разница, что Бог может быть Един – разные традиции признают это либо не признают. Монотеистические религии отличаются тем, что Он Единственный. Вполне можно признать единобожие, и говорить, при этом, что высший принцип - един, есть разные Его ипостаси, разные Его проявления, разные Его имена, разные Его ангелы, разные Его силы, разные Его атрибуты… И это совсем не противоречит ни монизму, ни язычеству (или политеизму): может быть верховное божество, как главный принцип.

Но монотеизм категорически отрицает наличие чего бы то ни было, кроме высшего Божества. И вот в этом-то отношении очень ярко дано определение как раз в Коране (в Исламе): «не предавайте Богу сотоварищей». В этом, пожалуй, пафос монотеизма: Бог един и единственен. Вот в этом отношении и мусульмане, и иудеи, и христиане могут согласиться.

Хотя каждый, конечно, понимает Бога по-разному. Только мусульмане считают, что это общий Бог. Здесь есть диспропорция. Мусульмане считают, что есть один Бог, которого не правильно понимают ни иудеи, ни христиане. И это тот же Бог, которому молятся сами мусульмане.

Если спросить христиан, христиане любые скажут, что это не так. Что мусульмане поклоняются дьяволу, какому-то идолу. И никакого диалога межконфессионального, строго говоря, на уровне этиологической догматики быть не может.

Иудеи тоже считают, что христиане поклоняются идолу. И поэтому, кстати, здесь тоже диспропорция: иудейское отношение к христианству хуже, чем к исламу. Например, правоверным иудеям запрещается входить в церковь, потому что считается, что знак святого креста их осквернит – это жесткое правило для практикующего иудея.

При этом иудеям не запрещается входить в мечеть. Хотя это и не их религиозное место, они считают это просто местом, домом, но там него оскверняющего их религиозное начало христианского символа. Тоже такой диссонанс: хотя иудеи считают, что мусульмане тоже поклоняются чему-то не очень важному и не очень серьёзному. Но, по крайней мере, не такому же откровенно неверному, как христиане. Поэтому в признании Единственности бога объединяются три конфессии, но вот идентификация бога, или понятие, как ему поклоняться, его структура, конечно, их разделяет.

Что ещё объединяет все монотеистические традиции? Это, безусловно, акт творения из Ничто. Это принципиальный вопрос. Творение «ex nihilo» - не из материи, не из хаоса, не из самого бога - «ex nihilo». Вот это принципиальный совершенно момент-это, пожалуй, даже важнее, чем единственность божества!

И иудеи, и христиане, и мусульмане утверждают, что бог сотворил мир из Ничто. Из этого следует очень важный принцип монотеистической религии: принципиально разные природности мира, творения и Бога. Бог и мир не сопоставимы, не совместимы никогда и не при каких обстоятельствах. Ничтожность творения показывает его, так сказать, невозможность к подлинному полному обожению. Конечно, мир создан богом и божественный след в этом есть, но он создан из Ничто, поэтому по природе своей мир не представляет собой чистую ничтожность.

Точно так же и человек: с точки зрения монотеистических традиций, человек и его главное содержание это Ничто – последнее содержание. Он носитель Ничто перед лицом Бога, который есть всё, но который не есть человек. Никогда, при самой близкой и интимной связи Бога и человека, монотеизм не допускает возможности полного и окончательного становления по природе своей человека Богом. Говориться в христианстве об обожении, то есть максимальном приближении человека к Богу, как твари (только обязательно «тварь»- это то, что сотворено, и, поэтому, ничтожно). Как бы близко эта ничтожная тварь не приближалась к Богу, как бы она не овевалась его лучами, она никогда не станет им самим, поскольку она ничтожна.

Вот на этом дуализме природ божественной с одной стороны, и тварной - основана метафизика христианства в той же степени, как и метафизика ислама, и метафизика иудаизма. И решается эта метафизика двух природ по-разному в каждой из этих религий.

Теперь переходим к христианству и православию.

В христианстве дуализм природ не снимается абсолютным образом, но он максимально возможным образом, я бы сказал, сглаживается, через факт очеловечивания сына божьего Иисуса Христа. Это называется «перспективой спасения», и даже приближения к обоживаемости без отмены ничтожности твари. Это очень сложный богословский момент, но, по крайней мере, с точки зрения христианской этиологии, которая вводит представление о «троичной структуре» Божества для того, чтоб максимально возможно, в рамках единственности божества, от этой единственности уйти.

Это тоже очень важный момент: «троический принцип», конечно, отличает христианство от ислама и от иудаизма именно тем, что здесь есть стремление преодолеть в какой-то степени трагический дуализм между природами Бога и человека через троичность и, самое главное, через догмат воплощения Бога в человеке. Это - самый тонкий богословский момент, который, тем не менее, составляет некую суть христианства.

Почему христианство часто легко довольно принимали языческие народы и, в общем, не видели в этом большой проблемы? Потому что для них догмат о творении из Ничто был не понятен - они «Ничто» легко интерпретировали, как «Хаос», или воспринимали само творение «ex nihilo» как творение ex deo – это было не трудно достаточно. Тем более что таких глубоких знатоков среди проповедников с таким тонким познанием метафизических догматов тогда было не так много, а поменять одну модель поклонения на другую было просто. Но вот этот догмат ускользал.

А в остальном они видели близость Христа к человечеству, они видели близость Бога к миру, который настолько возлюбил мир, что отдал Сына Своего возлюбленного за него, человека возлюбил. Соответственно, в этом начале, в этой близости Бога к человеку, если не подчеркивать, что эта близость основана на абсолютном и фундаментальном различии таком…Кстати, сам Апостол Павел, можно сказать православного христианского богословия, он подчёркивал в Послании к евреям: «19 ничтоже бо совершил Закон: привведение же есть лучшему упованию, имже приближаемся к Богу», то есть божественное творение мира из Ничто, не может ничего совершить.

По большому счету это - очень трагичная перспектива: мир остается всегда обречённым на свою ничтожность. И, преодолевая этот Закон своей доброй волей, Бог посылает Сына. Это было очень понятно язычникам и всем, через кого проповедовали христианство. Им не понятна была бездна, но понятно было желание ее снять. Поэтому на самом деле догматическая острота христианства может ощущаться только в том мире, в котором и проповедовали Апостолы.

То есть, с одной стороны, это были греческие язычники, которые были имманетистами, то есть они воспринимали Бога, как присущего в мире, как скажем, политеистически - Бог, как солнце, бог, как светлое начало, высшее энергетическое начало. И, с другой стороны, этого космоса были иудеи, которые наоборот трагически видели мир, как нечто созданное, как нечто отвлечённое, как нечто ничтожное. Вот на таком пересечении языческого мировоззрения, греческого мировоззрения и иудейского трагического мировоззрения и сложились христианские догмы. Вначале они были внятны и тем и другим, потом по мере распространения в эллинском мире, конечно, про иудеев забыли, они перестали с ними считаться, поскольку евреи маргинизовались.

И, кстати, в своё время они пытались настоять хотя бы на этом балансе через различные секты эбионитского толка. Вот эбиониты, якобиты – представители иудео-христианства, что называется, в узком смысле, они пытались перетолковать Христа, как пророка, как ангела, то есть что-то, что могло бы быть сопоставимо с предшествующей иудейской этиологией.

Само христианство несло в себе вот эту очень парадоксальную, заимствованную из иудаизма, идею двух природ и «ex nihilo». Конечно, христианство преодолевало эту модель троичностью, и то, что называется «учением о трёх экономиях». То есть три лица троицы по-разному соучаствуют в мире: Бог-творец, Христос - сын - спасает, а Дух Святой утешает, то есть приходит в мир, когда Христос возносится. Это была очень продуманная динамическая энергетическая метафизика сотериологическая - спасительная, она называется «идея о трёх экономиях» в целом, которая очень тонко и очень глубоко метафизически выстраивала эти аспекты в раннем христианстве.

Когда христианство начинает распространяться дальше, конечно, тематика творения мира из Ничто становится достоянием элит. Здесь можно сказать, что, конечно, есть христианство масс и христианство элит.

Христианство элит – это христианство догматическое богословское. Но, оно дано только профессионалам, учителям церкви. В частности, мы видим, что в высказываниях первого русского славянского митрополита Иллариона «Слово о Законе и Благодати», который не на долго возглавил нашу церковь, оно полно глубиной понимания всей догматической проблематики.

Меня всегда интересовало, кому же он обращался? Наверное, у него была паства. Ну, не мог же он говорить в пустоту. Потому что он как раз оперирует с догматикой сугубо лежащей на стыке этих двух представлений о «творении из Ничто» и «жертве Сына» - о Ветхом и Новом – и интегрирует представление о русской судьбе в идею именно Нового Завета, который основан на преодолении того, что не мог совершить Закон: на исполнении, совершении и шаги в новую благодать, в эпоху благодати.

Понимать это чрезвычайно трудно, на мой взгляд, было и, тем не менее, он явно обращался к кому-то, а не к никому. Следовательно, у него была паства. Понятно, что вчерашние язычники не могли этого понять. Они могли понять очень сложные этиологии - язычники очень не простые люди, среди них есть и могут быть очень глубокие люди, но они не могут никогда понять одной вещи: «что такое Ничто?». Потому что у язычников такого понятия нет.

Для того, чтобы оперировать с Ничто, надо иметь определённый очень глубокий опыт. Очень специфический антиязыческий опыт, опыт, может быть, экзистенциального столкновения с бездной, совершенно не заполненной ничем. То есть это опыт высшего метафизического отчаяния, который, возможно, составляет специфику именно того, что можно назвать «авраамическим стилем». Об этом хорошо говорил Кьеркегор в книге «Страх и трепет». В столкновении с Ничто, потом осмысленной философии Хайдеггера возможно это основа некоторой специфической теологии, которая, в общем-то, закрыта от довольно доброжелательного языческого сознания, которое всякое «нет» воспринимает как другое «да». Когда язычнику или политеисту или монифестационисту говорится: «Нет», ну, да, не это, значит другое. Это очень такое жизнеутверждающее позитивное мировоззрение языческое, которое не улавливает остроты той драмы.

Поэтому, кстати можно сказать, в принципе не возможна такая убедительная миссионерская деятельность среди китайцев и индусов. И китайцы, и индусы – это органические культуры глубоко языческие. Они могут, в принципе, прийти в церковь, они могут молиться. Кстати, в Индии одна из самых больших в Азии христианских общин, миллион, по-моему православных церквей. Но, ни те, ни другие никогда категорически не смогут понять «Ничто», которое было бы одновременно чистым «Ничто».

Это глубоко семитский, если угодно, опыт, может быть это опыт определенных частей европейских элит, что тоже вероятно, потому что ведь кто-то же богословием занимался и не только в эпоху апостольскую. Но вот этот опыт очень серьезный. Этот опыт Ничто, который потом преодолевается жертвою Сына, этот опыт составляет суть христианства. С моей точки зрения, такого христианства, которое бы вникало в содержательные метафизические и даже рациональные догматические богословские послы христианства мы практически не знаем. Но, где-то есть оно, это - схоластическая вещь, это богословские проблемы, это Палама рассуждает об этом, в Греции ведутся об этом разговоры.

Но вот, в широком распространение христианства это очень мало встречается. Подавляющее большинство христиан, в том числе ярчайшие столпов христианской веры просто проходили мимо этой проблематики, которая лежит в центре христианской метафизики. Бездна вскрытая иудаистическим представлением о творении из «Ничто» и его преодоление через жертву Сына без того, чтобы кто-то сказал, что этой бездны уже больше нет вообще. Нет, эта бездна каким-то образом преодолевается и каким-то образом сохраняется.

Баланс тончайший, потому что, если чуть-чуть в стороны одну – то мы приходим к иудео-христианству, что является ересью. Чуть-чуть в сторону другую – мы приходим к некоему неоплатонизму эллинскому в христианстве, который тоже отвергнут как монофизитство. В другом случае, если чуть в сторону ничтожности человека – это несторианство или рианство. До этого эвионизм – прославление нищих. Очень узкие врата, действительно,

Теперь о православии. Православие, конечно же, мыслит себя не как ветвь христианства. Если православным людям сказать: «Вы христиане также как католики и протестанты», - они скажут: «Нет. Что-то здесь не так. Либо мы не христиане, либо они не христиане». Это не только инстинкт, а некое историческое самосознание православной церкви, православного общества.

Православие считает – так оно видит мировую историю - что избранным народом среди всех народов был иудейский народ. До Христа он имел всю полноту истины в чистом виде, как Завет. Другим народом было дано понемножку, что они тоже кто-то держал, кто-то терял. В любом случае избранный народ в момент прихода Христа был призван к новому закону благодати – закону эпохи благодати. И все те, кто были подлинные церкви, подлинный избранный народ в иудаизме, перешли в новую церковь.

Сюда же примкнули со всех сторон притекли представители других не иудейских этносов, которые тоже были носителями этого древнего откровения, но в иной форме. Особенно у Клемента Александрийского это подробно описано о том откровении, которое получили не иудейские народы, как правило, яфетические. Сам Клемент был в свое время жрецом Аполлона.

Потом, соответственно, христиане как мыслят. После того, как все иудеи избранные приняли Христа, так же, как и другие избранные из других не иудейских народов приняли Христа, дальше возникает новый священный народ, который отождествляется уже не с иудеями, а с христианской церковью. Это такой интернациональный мировой священный народ.

Иудеи, не принявшие Христа, мгновенно становятся хуже, чем язычники. Им дано было: среди них воплотился Христос, а они Его не приняли, значит, они становятся в разряд самых страшных людей. Отсюда, кстати, догматические истоки антииудаистического направления в христианстве. Нельзя быть христианином и не быть антииудаистом. Это не возможно. С точки зрения вежливости, дипломатии, конечно, можно. С точки зрения религиозной – это исключено.

Точно так же, как нельзя быть иудеем и не быть антихристианином в жесткой, в самой радикальной форме. Если мы встречаем, что кто-то говорит, давайте ребята дружить, значит, это - доброжелательные люди, но, либо они врут, либо они плохо понимают свою религию, любо они просто говорят одно, а думают по-другому. Это разные версии, но с точки зрения догматов, практикующий иудеи для христиан считаются самыми страшными воплощениями зла, потому что они знали, а не приняли. К ним пришел Христос, а они его распяли. Отсюда обвинения в Богоубийстве и, в принципе, которое распространяется на иудеев тотальное фундаментальное метафизическое отрицание иудаизма в христианстве.

Как мыслит себя православие в этой ситуации? Это общее для всех ветвей.

Дальше православие мыслит историю распада Римской империи (уже Византийской империи) постепенно, как религиозное событие. Западная часть, которая называется «папская» или «папизмом» - потом самоназвание его «католичество» – рассматривается уже, как некая отсыхающая ветвь. Уже с 9 века, когда Карл Великий узурпировал титул императора, уже к нему отношение резко ухудшается, ну, и потом после 1054 года православные видят католиков, как еретиков, как новых иудеев в каком-то смысле. Это тоже те, кому было дано. Это часть священного народа, но только уже не древнего, а новозаветного, и тот факт, что они отходят от общей церкви, которая для православных была именно православной церковью, общей тогда, до какого-то момента, рассматривается, как их «отпадение» – как падение Денницы от Бога, иудеев от новозаветной истины, и теперь католики за ними следуют.

При этом православные не видят никакого раздвоения этой традиции. Они видят себя и только себя, как наследников полноценной и ветхозаветной, и новозаветной церкви. Это очень важный момент.

Но, конечно, если мы отвлечемся от нашей истории, от православной идентичности, мы увидим симметрично, что католики примерно тем же расплачиваются с православными, трактуя со своих теологических позиций и иконоборческую ересь в Византии, и воцарение императрицы Ирины, которую они упрекают на основании гендерной нетерпимости в том, что она узурпировала императорский статус.

Это были основание для коронования императора Карла Великого в императоры с помазанием, что было явным вызовом Византии. Так вот католики тоже заносят православных в разряд схизматиков: восточные схизматики, с которыми надо поступать приблизительно так же как с николаитами, с эвианитами, гностиками, которых надо вырезать. И вот четвертый крестовый поход, закончившийся взятием Византии и созданием Византийской латинской империи является прямым следствием этого отношения. Православные действовали мягче, но отношение было такое же.

Очень важно, что с точки зрения и православных, и католиков после 1054 года, а до такого окончательного обмена анафемациями взаимная и после 9 века, после коронации Карла Великого мы имеем дело с двумя направлениями, каждое из которых считает друг-друга ересью. Кто-то скажет, никто не прав, их надо сложить. Но, если «Их надо сложить» или «Никто не прав», то это значит, что мы не христиане, мы, в принципе, не католики и не православные. Мы люди тогда со стороны, которые пытаются решить вопросы, имеющие фундаментальное богословское значение каким-то простым образом.

Итак, православная идентичность после раскола церквей начинает иметь в себе антикатолическую составляющую, жесткую, вплоть до самоидентификации, то есть антикатолицизм православия есть одно из важнейших конститутивных сторон православного самосознания.

Я бы сказал, католическая ненависть к православию не является столь жесткой с точки зрения формирования католической ненависти. Скорее мы здесь имеем дело с асимметрическим отношением. Это то, что называется термином скотомизация – от слова «скотома» - бельмо, когда часть зрения выпадает. Католики, грубо говоря, православных в упор не видят, несмотря на то, что они завоевывали Византийскую империю, в принципе, относятся к православным как к еретикам, как к пустому месту.

Отсюда возникает идея мессианской деятельности, миссионерской деятельности на православных территориях канонических, чему был свидетельством скандал православно-католический, который несколько лет назад разгорелся. Это имеет отношение к тому, что как можно заниматься миссионерской деятельностью там, где есть христианство. Миссионерством, по законам христианства, можно заниматься там, где нет христианства. Какая здесь коллизия? Просто для католиков это не христианство, православие – ересь.

Для православных ненависть к католицизму составляет скорее оборонительный характер, поскольку православие испытывало постоянное давление.

В нашем православном самосознании, была ещё одна очень важная катастрофа, связанная с падением Константинополя: когда Византийская империя, а имперский характер лежит в основе православного мировоззрения, поскольку православие определяется не только, как религия, но ещё и как социально–политическое учение, основанное на симфонии властей, где император - не Великий Князь, не король, а император – совершенно другая фигура - является внешним епископом церкви. И является тем, кого святой апостол Павел назвал «катехоном» (удерживающий - греч.). Святой Иоанн Златоуст интерпретирует православного императора, предшествующего приходу антихриста.

Так вот, когда падает Византийская империя, падает преграда на пути антихриста. Падает она для русских людей из-за чего? Из-за того, что греки пошли на контакт с католиками, то есть сами отпали от себя. Они хотели получить военную помощь против сельджуков, которые активно их теснили. Не получили. Это хорошо показано у отца Тихона в фильме «Гибель империи». Ничего они от туда не получили и после этого, оставшись в ереси, они еще и потеряли свою политическую независимость. Византия пала. Сюда приезжал митрополит Исидор в 15 веке и пытается нас тоже увлечь после Флорентийского Собора нас в унию. Его сажают в тюрьму. Он едва уносит от сюда ноги, а потом становится католическим кардиналом.

Какой вывод из этого делают русские православные люди? Они считают, что греки-византийцы отпали к католикам, и за это их бог покарал, поэтому они упали.

Что делать в такой ситуации, когда конец света грядёт, потому что нет катехина. Но конец света не наступает - вроде откладывается. И тогда пришла в голову идея Москвы - Третьего Рима – новое издание православной идентичности, когда говорят, если нет катехина, нет империи, мы - Империя! Нет катехона – мы катехон коллективный. Кто «мы»? Это - Царь! Помазание Ивана Грозного уже, как царя. Мы берем на себя эту функцию в доктрине «Москва – третий Рим». Новая модель.

И теперь уже греки и все остальные православные, которые, так или иначе, с ними связаны, попадают в категорию практически сухой отсохшей ветви: одна живая ветвь – русская православная церковь. Русь становиться Святой, русские берут на себя миссию народа–богоносца. Того же самого еврейского, до Христа, общехристианского после Христа, православного народа–богоносца после раскола церквей и уже просто русского народа– богоносца после отпада последней империи Византийской.

Мы видим таким интересным образом, что понятие «избранного народа» в начале расширяется от иудеев к христианам, потом сужается по мере отпадения католиков, а потом уже и греков.

Вот эта идея составляет специфику того, что называют «Московского православия» и «русской православной идеи». Дальше она существует в таком виде до второй половины 17 века, а потом наступает раскол: наиболее радикальные сторонники московской идеи об избранности русского народа и русского государства оказываются среди старообрядцев. Возникает коллизия между народными носителями этой идеи «Москва-Третий Рим» и официальной церковью, которая в значительной степени опять обращается к грекам.

Обратиться тогда как на соборе 1666-1667 годов было все равно что грекам обратиться к римлянам или христианам обратиться к евреям. В такой же логике. По крайней мере так оно воспринималось в русском сознании и с этого момента происходить некий коллапс национального православного мировоззрения – раскол, действительно. Частично какие-то остатки остаются в официальной никонианской церкви, частично уже трагически в апокалипсической перспективе это уходит в раскольное самосознание.

Дальше церковь ещё больше стягивается. Радикальные старообрядцы сужаются уже почти до деревни. Они говорят: «Мы часовенные – настоящие богоизбранные, настоящее иудейское богоизбранное племя, а вот там за деревней живут – они не так молятся, они отступили от отцов, они прокляты, они под пятой сатаны.» Далее сужается как у Авраама было когда-то. Килин, например. Только Авраам был предшественником избранного народа, а Килин - это уже последний представитель того же избранного народа, но по той же странной логике через эти вот сложные пути.

Таким образом, сегодняшнее православное мировоззрение и православная церковь должна соотноситься и с этой московской идеей, и с различными этапами отклонения, пройти весь путь христианской истории, все этапы, и дать ответы на все сложнейшие вопросы: христиане и иудеи, христиане и секты, православные и католики, русские и греки, старообрдцы и новообрядцы, - на все эти вопросы, строго говоря, православная идентичность должна дать ответ. Но, где вы такое увидели? Кто об этом гворит? Какие-то фрагменты – может быть, а так все комом каким-то идет: «Православный?» – «Православный!», а что это такое? Никто толком не знает.

Поэтому, если мы только так представим себе эту специфику отделения православного самосознания Московского от этих систем выборов на разных этапах, мы, конечно, можем сильно опечалиться. Потому что в лоб переход от советского молодца, который пожил в советском обществе, потом советское общество кончилось, начался какой-то переход в какое-то другое общество. В общем, недоразумение, которым является наш сегодняшний человек во всех его проявлениях, приравнять к православию почти не возможно, я бы сказал, невозможно.

Надо проделать такую работу! С такой ясностью. Человек застревает на полпути или скатывается в чепуху, на мой взгляд. В полу православие, в язычество какое-то. В сектантство, в оккультизм. Во все понемножку, поэтому очень сложно выстроить эту струну, этот тонкий звук реальной православной идентичности в наше время без учета этих вещей.

Теперь то, что касается протестантизма. Протестантизм - это попытка пересмотреть католическую историю, не обращаясь к православию. То есть это ревизия католицизма, через попытку вернуться к каким-то иллюзорным или искусственно реконструированным истоковым моделям.

Кстати, в значительной степени эта ревизия католической догматики приводит к реабилитации иудаизма. Поскольку речь идёт о пересмотре всего церковного придания, как оно было отражено в католицизме, и, в частности, в схоластике, протестанты говорят: «Ну, хорошо, мы осудили секту эвианитов, но почему мы, собственно говоря, это сделали? Католики жгли и наших представителей, гугенотов и так далее. Может быть они были правы?» Идёт рациональное переосмысление христианских начал, без привязки к чёткой церковной позиции.

Отсюда возникает множество протестантских культов и сект, которые утверждают всё, что угодно. В основном это, с одной стороны, плод католической церкви (они отделяются только в 16 веке от католицизма), с другой стороны, это антикатолическая инициатива – догматическая интеллектуальная.

Всё это находится настолько далеко за пределами православного взгляда, что православные люди протестантов просто не понимали. Никогда не понимали. Потому что это некая проблема, которая произошла в стане Сатаны, например. Вот Сатана поругался с Подсатаной – и какое нам дело, что там происходит. Это такая внутренняя разборка, которая православного не могла затронуть. Политически, может, были там какие-то переговоры, но с догматической точки зрения, это совершено было не православного ума дело. И если католичество вырождается или появляется кто-то более еще страшный, то это такая сфера демонологии, ересеологии, которая православное сознание интересовать не может. Поэтому все это там далеко за гранью.

Православие сегодня. Православная идентичность сегодня.

Во-первых, мы, когда говорим о православии, мы говорим о русском православии. Русские православные люди – что это такое? Если мы пройдёмся по тем точкам историческим, которые формировали православную идентичность, так или иначе, можно увидеть:

1. Это чёткое отделение от иудаизма, причём с пониманием того, что такое «иудаизм» и в чем от него надо отделяться. Не понимая, что такое иудаизм, мы пропустим идею «ex nihilo» - идею уникальности и единственности Бога, которая на самом деле лежит в основе христианского богословия. Это сложнейшая вещь, но если мы пропустим ее – все мы попадем не туда.

2. Мы должны чётко понять, почему мы не католики и что нам принципиально в них не нравится. А это – идея империи, это – учение о симфонии властей. Это очень глубокий богословский анализ. Если мы этого не сделаем, мы опять будем какими-то условными общехристианами.

3. Что такое греческая Византия, и какова вообще история Греции, как той империи, той культуры, той страны, того этноса, от которого мы получили православие? Если мы не поймем, как складывались отношения русских и греков в религиозном смысле, русской церкви и греческой церкви – опять мы не можем быть православными.

4. Раскол. Отношение к расколу. Кажется, это старая проблема. Но, проблему раскола не решена, не то бы просто не уврачевана. Она не то, что не решена, а не поставлена. Никто не знает, что такое раскол? А для православного сознания современного непонимание, что такое раскол означаем просто дисквалификацию как таковую. Дисквалификацию в православной идентичности. Значит человек просто номинально православный, если он не ставит проблему раскола.

5. И еще, хотя, мне кажется это менее значимо, отношение церкви к коммунизму. Просто он с церковью совершенно не вяжется. Приходят люди и говорят: «Бога нет». Приходят к людям, которые верят в Бога. Как они ведут себя между собой? На лицо конфликт вполне определенный. Русское же сознание умудряется избежать этого конфликта. Оно умудряется его замазать, как-то убрать. Сделать вид, что его как бы никогда не существовало.

И вот мы живем сейчас так, как будто этой драмы, которая разделила людей на уничтожающих христиан и уничтожаемых христиан. Мы не можем понять, на какой сторону мы находились. Вот приходят люди со свечками в церковь. А вот, если бы за церковь, как в советское время, убивали бы? Вытащат из церкви чекисты и убьют или в ГУЛАГ отправят. Вот пошли бы они со своими свечками? Они не думают, а это страшная мысль. На самом деле, они никуда не ходили. Они ходили по комсомолам, по партсобраниям. Это закончилось, и они идут туда, куда все идут. Их просто несет. Это может быть христианством? С моей точки зрения, это не может быть христианством.

А вот русским народным хорошим поведением, хорошим человеком - может быть! Ну, несет и несет. Кстати говоря, русские так сохранились: их несло и они не очень там серьезно думали: куда? Да, и несло, кстати, не плохо: пол мира мы захватили. Я не возражаю против этого. Я доброжелательно к этому отношусь. Я просто говорю, что нельзя так, честно говоря, издеваться над здравым смыслом: есть какие-то вещи, когда А не равно Б. Хотя для русского человека – это страшная идея, что Петров – это не Иванов. Как же не Иванов?! Конечно, Иванов, на самом деле, особенно, если это выгодно.

Отсюда такая свобода толкования, которая составляет нашу драгоценность. Действительно, здравый разум мы не признаем, как явление, по-моему. Поэтому спокойно ведем себя, минуя его законы. Это все правильно. Но, если мы стараемся в научном ключе, в рациональном ключе говорить о христианстве, то мы должны ставить эти трудные вопросы. И я даже не говорю, что нам надо давать на них ответы. Просто нам надо принимать их к сведению: «Вот с рациональной точки зрения это так…». Можно, наверное, прочесть лекцию наоборот о том, что как хорошо, что русские ничего не понимают, ни на что не обращают внимание и живут как Бог послал, может, в этом и истина. Но, я все-таки взял бы рациональную сторону в этом докладе это рациональная сторона: как оно должно было бы быть со стороны Логоса наша история, церковная истории, а не со стороны сноведений.

Вопросы.

Вопрос 1. Скажите, пожалуйста, кто является создателем и выгодаполучателем существующего конфликта между духовными конфессиями?

Ответ: Я убеждён, что конфликт между различными духовными конфессиями лежит в основе и в самой структуре их идеологии. И примирить религии между собой не возможно. Они конфликтуют как разные операционные системы. И при этом, чем жестче мы будем пронимать идентичность каждой из этих религий, тем больше они будут конфликтовать, а не меньше. Сознательный христианин больший антииудей и антимусульманин, чем бессознательный. Но инструментализация этих конфликтов в сегодняшнем мире, безусловно, исходит не из стратегических задач, которые ставят перед собой мусульмане, иудеи или христиане. Это совершенно другая история.

То есть наш мир управляется сам по себе и конфликты межконфессиональные часть этого управления. С другой стороны, в этом есть очень опасный момент, потому что это управление - игра на святых чувствах. Вот в столкновении этом объективно не заинтересован никто: ни христиане, ни иудеи, ни мусульмане. У них нет просто инстанций, которые принимали бы такие решения. Но, когда они входят в свои традиции, они невольно или вольно принимают эти линии, которые их разделяют.

Например, иудеи собираются строить третий храм. Встанем на их сторону. А кто им, собственно, может это запретить, если в религии у них сказано, что после того, как они соберутся после двух тысячелетнего рассеяния на землю обетованную и восстановят храм… Что они будут смотреть, что там мусульмане есть? Да. Просто перевернут их, как они сейчас это и делают. И построят они храм.

Теперь мусульмане видят, что какие-то иудеи их мечеть священную хотят снести, они что будут смотреть, как иудеи будут это делать? Они тоже распалятся…

А вот дальше появляются люди, которые эти естественные религиозные чувства используют. Это не иудеи, не мусульмане, не христиане не они задают тон в конфликтах.

Вопрос 2. Хорошо всё разобрано, но нет сакральной основы всех религий. Вот если мы разберёмся в сакральных основах религий, уйдёт ли тогда противоречие между религиями? Потому что люди на всей планете одинаковы.

Ответ: Ну, на мой взгляд, люди все разные и даже в одном коллективе все люди разные. Вот под личиной человека скрывается такое различие разных видов, как и в животном мире. Только если животные отличаются внешне, то у человека тоже самое, только под личиной человека.

А что касается сакральной основы, это, конечно, интересный вопрос. Наиболее полным образом эта сакральность реализуется в языческих традициях, где богословская сторона второстепенна, по отношению вот к этому сакральному опыту. Но я думаю, что это не выход. Потому что даже с точки зрения вот этой сакральной практики, если провести параллель между мистиками, то на уровне догматики это совершенно не сводимые друг к другу категории. Поэтому сакральность, как категория, требует изучения. Это следует изучать. Но мне представляется, что некоторое сходство в системах сакральности не снимает противоречие между теологическими догмами.

Вопрос 3. Скажите, пожалуйста, вот то, что Вы называете современными православными…Отношение этой общности к тому, что называется современностью. То есть, например, европейская культура для греков.

Ответ: Совершенно однозначно, что с точки зрения христианской догматики и православной культуры она представляет собой агрессивный и неприемлемый сатанизм просто. Неприемлемый вообще ни в каких формах. И вот здесь возможность пытаться, например, примирить православное миросозерцание и учение с элементами западноевропейской культуры, науки, цивилизации, системы мышления представляет собой абсолютно не возможную вещь. Это не жертвы, основанные базовыми догмами христианства. Поэтому логическое отношение православного самосознания в соответствии с духом и буквой православного вероучения - это полное тотальное отрицание эпохи европейского Модерна и запада в целом. Это не совместимо совсем.

Вопрос 4. Мы все прекрасно знаем, что во всех без исключения христианских странах реальная власть находится в руках иудеев. Возникает вопрос, каким образом иудеем удалось захватить власть? Не благодаря ли христианству, которое проповедует рабскую психологию, смирение, терпение, и социальную активность? Или есть какие-то другие факторы?

Ответ: У меня есть один знакомый иудей, очень откровенный человек. И я у него спрашиваю «Вот как вы захватили власть? Как вы себя с ней чувствуете?». А он говорит мне «Ты знаешь, это не мы захватили. Это захватили «эрев рав» (примешавшаяся к иудеям группа поклонников звёзд и планет – народы великого смешения, так называемые). Каковы отношения этих «эрев рав» с иудеями – это вопрос очень интересный и очень неоднозначный. Есть некоторые мыслители в Израиле и в иудаизме как таковом, которые считают, что «эрев рав» – это больший враг, чем кто угодно. Иудаистский традиционализм и фундаментализм высшими врагами считает «эрев рав» - иудеев, отпавших от веры.

Вопрос 5. Хотелось бы знать, какими основаниями Вы руководствуетесь, когда сопоставляете материалы, и когда даёте ему оценки?

Ответ: Я – доктор наук. Я – философ, социолог, политолог. Я руководствуюсь корпоративным методом в изучении истории религий. Я стараюсь описать религиозные догматы, и не то, как выглядит другая религия, а то, как выстраивается, на основании, например, объективного сопоставления. Конечно, у меня есть свой взгляд, потому что я православный христианин и, будучи православным христианином, какие-то вещи я, безусловно, рассматриваю с этой точки зрения. Хотя стараюсь максимально взвешено оценить позицию тех явлений, которые для меня являются ни близкими, ни приемлемыми. И, что касается категоричности, я стараюсь избежать как таковой категоричности.

Но все религии вышли из какой-то правильной суммарной формы, поэтому надо, видимо, сопоставлять с ней, а не с другой формой.

Ну, этой формы мы не знаем! Мы знаем только феноменологические. Я феноменолог.

Вопрос 6. Вот подскажите, пожалуйста, мне очень интересно Ваше мнение. Во всех религиях мира, пожалуй, кроме православия, стоит максима об избранности народов. В православии такой максимы нет. И в основе избранности стоит сама Земля Святая. И, так как на земле Святой Руси никогда не было язычников, а были исконно знающие люди. Подчёркиваю «знающие»! Потому что «знающие» - это люди практикующие. Ваше отношение к этому? Вы вообще об этом задумывались или не приходило в голову? Потому что» резонанс знаний» это одно, а «резонанс веры» это совсем другое. Это разные источники получения знаний, разные качества знаний. Потому что вера от знаний вообще серьёзно отличается.

Ответ: Я кратко отвечу – нет, не задумывался.

Вопрос 7. Подскажите, пожалуйста, имело ли место, по Вашему мнению, влияние нахождения иудейского народа в Египте на их религию?

Ответ: Конечно, влияло. Египет сыграл огромную роль, потому что выход из Египта, сами иудеи считают выходом из ада - спасением. И сам Египет считается символом абсолютного зла для иудейских традиций и точно в таком же качестве, кстати, он выступает в Коране. Выражение с Египтом всегда говориться «Спуститься в Египет», а «выход» - «подняться из Египта». Это всё фундаментальная сакральная география и пребывание в Египте - это пребывание в не аутентичном, в грязном, не в Стране обетованной для иудейских традиций.

Вопрос 8. Вы слышали о том, что основатель иллюминатов Адам Бенгалов конце 18 века заявил, что пройдёт три мировые войны, после которых мы придём к мировому господству. Не являются ли иллюминаты проводниками этой религии?

Ответ: Это очень интересный момент. Ведь на самом деле масонские общества и, в частности, общество иллюминатов и те задачи, которые они перед собой ставили в 18 веке (политические задачи, культурные) все реализовались. Другое дело, можно ли говорить, что они только благодаря им реализовались? Скорее всего, чтобы проследить за тем положением западного общества, которое есть сейчас, мы увидим разные этапы. И явно, что не только масонские тайные организации и иллюминаты двигают этим процессом. Что-то меняется в самой среде западноевропейской культуры. Но сегодня, мне кажется, масонство уже ни на что не влияет. Его старые остатки представляют собой рудименты того, как не надо было скрываться. Я изучал теорию заговоров, и мне представляется, что есть более полное и хронологическое описание этих процессов, культур, подготовки войн, становление неизбежных конфликтов, которые связаны с изменением пародийных цивилизаций.

Вопрос 9. Почему Вы не используете для характеристики православия Волю-закон и второе его правило - «Не сотвори себе кумира» - Богоматерь, святыни и храмы поклонения, лобызания и так далее?

Ответ: Я понял. Я говорил, что идея «не придания Бога сотоварищам» – я в ислам перевёл форму – является основой единственности бога. Фактически, я использовал этот закон при отрицании догматики монотеистических линий.

Вопрос 10. Я вспомнил высказывания мультяшного героя Капитана Врунгеля: «Как корабль назовёшь, так корабль и поплывет». Из Вашего блестящего выступления, в котором раскрывается, что идёт постоянный рост глобальных противоречий антагонизмов, и что эти же процессы характеризуют все сферы нашей жизни современной цивилизации. Вопрос: существует ли какая-то воля, и может ли она быть выражена, чтобы мы с этого корабля «Беда» современная цивилизация смогла пересесть на корабль «Победа»?

Ответ: Ну, Вы знаете, вот тут могу сказать, что, наверное, я не берусь предсказывать, есть ли выход. И потом, что значит «выход»? Если бы мы понимали чётко, в чём стоит проблема, может быть, и можно было говорить о поиске ее решения. Но мы принципиально не понимаем самого главного: мы не понимаем, что происходит. То есть один говорит «прогресс», другой говорит «регресс», третий говорит «катастрофа», четвертый говорит «а ничего - и как-нибудь обойдемся». Мы же вообще не понимаем, что происходит. Поэтому мы витаем, а что конкретно «беда», «катастрофа»… Если кто-то это осознаёт, чётко, ясно – это уже почти полдела. Я считаю, что чрезвычайно интересная философия Мартина Хайна. Вот он поставил перед собой проблему «Почему западноевропейская философия есть нигилизм?» и ответил на нее, на мой взгляд, самым глубоким и самым правильным образом. Ну, нам Хайн что говорит… есть какие-то фрагменты, отрывки. Ну, нам-то ладно – мы - люди русские, а европейцам. Вы что думаете, они поняли, что Хайн сказал? Абсолютно! Как - будто мима. Они с ним носились, особенно французы, а, оказывается, его перевели, чуть ли не в 80-ом году. Так что же делали вот эти, считайте, три поколения? Они что, знают немецкий? Вообще французы, знающие немецкий - это удивительно: они настолько их не любят, что немецкий учить не станут! Так вот это западные – свои же. А то касается остальных, так это и подавно. Поэтому проблема по Хайну настолько фундаментальна, и настолько то, что мы сейчас переживаем лежит в основе западноевропейской культуры, прям с досократовских времён, что без такой огромной работы по углублению внутрь мы ее вообще даже поставить толком не можем. И мы видим только поверхностные вещи, то есть даже я пытался в своей экспозиции показать, как словно понять, что такое православная или христианская идентичность. Для того чтобы это понять, нужно отмотать целые гигантские этапы внутрь. Причем, какая работа мысли. Там не дураки были. И не мультфильмы. Там проводились соборы священные, друг друга низвергали, спорили – это 2000 тысячи лет серьезной истории духа. И мы хотим сказать: «Ну, что-то у нас не получается. Подумаем и спасем всех». Мы так не погибнем и не спасёмся – мы так будем вечно болтаться, если не осознаем, что такое «гибель»! Гибель, или Ничто, или смерть. Мы эти вопросы не ставим. А их нужно ставить! И тогда, может быть, мы что-нибудь придумаем. Поэтому, на мой взгляд «катастрофическое сознание», сознание того, что ни у человечества, ни у нас нет никакого выхода – это самое здравое, самое доброе и самое позитивное сознание, которое может быть. Если мы в серьез столкнемся с настоящей проблемой, может быть, что-то нам и откроется. Если мы будем продолжать считать, что все нормально, вот тогда уж никаких шансов даже. Поэтому, если есть интуиция глобальной и абсолютной беды – это уже есть интуиция спасения. Мы риска не ощущаем до конца, мы только предчувствуем. Пока мы не осознаем глобальность кошмара, в котором мы уже так уютно находимся, например, представление православное о том, что в конце времен наступит царствие антихриста, и что мы не ждем его, а мы – часть его, мы в нем. Вот такое представление о зловещем, таком гипертрофированном восприятии абсолютного зла, в котором мы находимся, мне кажется, самый здоровый рецепт для постановки вопроса о спасении. Самый такой здоровый консенсус, самый благожелательный и правильный. И человек только тогда задумается о бессмертии, когда он сталкивается со своей смертью. Пока он не сталкивается с ней он и не живет, и не умирает. Это называется Биос Некос в православии (мертвая жизнь). Вот только когда человек лицом к лицу, глаза в глаза со своей смертью, он действительно задумывается о мире и о какой-то альтернативе. Поэтому опыт встреч с личной смертью – это фундаментальный религиозный знак. Без него нет религии, ни сакральности – ничего нет.

Вопрос 11. Имеется ли в процессе противостояния религий какая-то изначальная целевая установка или это просто манипуляции определенной силы?

Ответ: Подобный вопрос уже задавали. Во-первых, я не понимаю слово «эгрегор». Это словно «стражник» по-гречески. Вот, кстати, у русских это, как «Григорий» («Плачущий ангел»). Поэтому я не очень понимаю значения, особенно в оккультистской литературе, поэтому, что касается того, конфликт религии заложен ли внутри этих религий, или кем-то манипулируется …Что касается того, что они различные, это очень глубокий догматический вопрос и эти различия не снимаемы, и в этом нет у меня гипотезы, «почему так?» - не знаю. А вот что касается их сегодняшней манипуляции, то это видно. Сегодня действительно в некоторых аспектах религиозный фактор рассматривается, как один из споров сетевых войн. Это уже из другой серии. Здесь религиозная идентичность может быть использована с этнической, с социальной, с экономической стороны. Поэтому здесь всё инструментально понятно. А в глубине самих религий, я не знаю.

А.Г.Дугин

(Стенограмма выступления и ответов

на вопросы на совместном заседании

Клуба ученых Политехнического музея

и Военного Совета Клуба ВИИЯ КА)